Дискуссионный материал «Либерального клуба»

Евгений Прейгерман

Во введении к интервью с Ли Куан Ю для журнала «Foreign Affairs» в 1994 г. Фарид Закария приводит слова Генри Киссинджера о сингапурском реформаторе: «одна из асимметрий истории заключается в отсутствии пропорциональной зависимости между способностями политических лидеров и мощью их стран»

Киссинджер предполагал, что, родись Ли Куан Ю в другое время и в другом месте, «он бы занял на мировой арене место равное Черчиллю, Дизраэли или Глэдстоуну».

Сегодня такой взгляд на личность Ли Куан Ю уже не кажется оправданным. Масштаб этой личности, фактически сделавшей из страны третьего мира одно из наиболее развитых государств нашей планеты, несравнимо больше крохотных размеров Сингапура на географической карте. Особенно с точки зрения идейного влияния. Или даже личного бренда.

Притом бренд этот привлекает самых разных людей. И недавняя смерть великого реформатора дала всем еще один повод мифологизировать образ Ли Куан Ю и использовать его в своих целях.

Историческая загадка

Как отмечает в статье-некрологе английский «The Economist», мало кому из политических лидеров удавалось настолько отождествляться со своими странами и так сильно в них доминировать. Параллели возможны, наверное, с такими личностями, как Фидель Кастро или Ким Ир Сен. Но их наследие кубинскому и корейскому народам, конечно, сложно сравнить с тем, что Сингапуру после себя оставил Ли Куан Ю.

Его значение для родной страны, скорее, сопоставимо с величием Мустафы Кемаля Ататюрка для Турции или Махатмы Ганди для Индии. А то, что Ли Куан Ю жил и творил в наши дни, в эпоху современной глобализации, делает его персону практически уникальной для новейшей истории.

Он был премьер-министром Сингапура с момента обретения страной независимости в 1959 г. и до 1990 г., когда передал власть своему заместителю. А сам принял чин «старшего министра», а затем (в 2004 г.) – «министра-наставника». То есть после тридцатилетнего премьерства, которое привело к рождению «сингапурского чуда», Ли Куан Ю провел оставшиеся 25 лет своей жизни в статусе учителя-философа. Притом не только для собственного народа. За советом, уникальным опытом и мудрым словом к нему тянулись отовсюду: и сильные мира сего, и ученые, и просто любопытствующие.

И вот тут, как кажется, и проявился главный парадокс этой исторической личности. Человек, который за свои долгие годы прошел по лезвию самых сложных интеллектуальных и политических противоречий, так почти и не внес в них особой ясности, однозначной идеологической досказанности. При всей убедительности сингапурского опыта, универсальные акценты над вечными вопросами его главный архитектор так и не расставил.

Здесь следует пояснить.

Безусловно, наследние Ли Куан Ю легко может подтвердить многие научные гипотезы, а многие – опровергнуть. «Сингапурское чудо», конечно же, является наглядным свидетельством безоговорочного превосходства свободной либеральной экономики над зарегулированной социалистической. Оно в очередной раз однозначно демонстрирует, к каким невероятным экономическим результатам для всего общества приводит раскрепощение творческого начала человека.

Это как раз те давно доказанные принципы, которыми Ли Куан Ю активно воспользовался и которые само «сингапурское чудо» вновь и вновь подтверждает.

А вот поиск каких-то более детальных закономерностей в рамках кейса Сингапура и особенно комментарии самого уже умудренного сединой министра-наставника неизбежно вызывают чувство эклектичности. Даже какой-то восточной загадочности и мистической недосказанности.

Достаточно начать с того, что, как напоминает «The Economist», идеология для Ли Куан Ю «всегда играла второстепенную роль, уступая первенство прагматическому пониманию того, как функционирует власть». Рассуждения же отца-основателя Сингапура о роли в успехе его страны таких факторов, как семья, индивид, правительство, культура и общественный порядок, порождают закономерные риторические вопросы об универсальности и специфичности многих уроков его «экономического чуда».

Например, рассуждая о роли правительства в генерировании экономического роста, он говорил, казалось бы, понятные вещи:

«Мы сфокусировались на первоосновах. Мы использовали институт семьи для стимулирования экономического роста, мы использовали амбиции человека и его семьи как фактор нашего планирования».

Но следовавшие за этим слова о вредоносности западного (в собственном определении великого реформатора) индивидуализма делают эти рассуждения уже куда менее понятными. По крайней мере, для европейского типа мышления.

В этом смысле символично выглядит другая цитата из того же интервью:

«По правде говоря, если бы перед нашими глазами не было бы хорошего опыта Запада, мы бы никогда не смогли преодолеть собственную отсталость. Мы бы до сих пор оставались отсталой экономикой с отсталым обществом. Но при этом мы не хотим перенимать весь опыт Запада».

Практическая проблема здесь, разумеется, не в самом заявленном принципе, а все в той же эклектичности: есть ли сингапурский критерий (не)универсальности Запада? кто и на каких основаниях может его применять?

Притягательность бренда 

Именно по причине такой эклектичности бренд Ли Куан Ю и стал стал притягательным для совершенно разных людей. Почти каждый может найти в нем что-то свое. Или, по крайней мере, подумать, что нашел.

Сторонники рыночных реформ и laissez-faire справедливо видят в нем безоговорочное подтверждение превосходства свободной экономики над зарегулированной, тем более командно-административной. Приверженцы авторитарной политической системы обращаются к бренду Ли Куан Ю за аргументами против демократии. А, например, антиглобалисты апеллируют к его критике американского господства. И сам конструктор сингапурских реформ им в этом действительно во многом помогает:

«Это не мое дело рассказывать людям (американцам – Е.П.), что не так с их экономической и политической системой. Но я обращаю их внимание на то, что нельзя беспорядочно навязывать их систему обществам, в которых она не будет работать».

В такой повсеместной притягательности бренда, безусловно, историческое величие Ли Куан Ю и заключается. Однако его интеллектуальное и политическое наследие от этого, скорее, проигрывает.

Что в Ли Куан Ю ищут и чего никогда не найдут многие постсоветские лидеры?

Это хорошо видно на примере эксплуатации бренда сингапурского реформатора на постсоветском пространстве. Как справедливо замечает сотрудник Московского центра Карнеги Александр Габуев, «нигде в мире так не почитают Ли Куан Ю, как в авторитарных государствах бывшего СССР». Потому что этот бренд просто идеально подходит для пропагандистского (а иногда и внутриноменклатурного) обоснования необходимости ограничивать свободы и жестко действовать в отношении политических оппонентов: мол, идем по «сингапурскому пути».

Каждый ведь, как известно, во всем видит именно то, что хочет видеть.

Тем более, ни миллионы граждан на постсоветском пространстве, ни, наверняка, большинство самих авторитарных лидеров этих стран не в курсе того, что Ли Куан Ю о них думал. А он, если верить бывавшим в его компании экспертам, утверждал, что происходящее на просторах бывшего Советского Союза не имеет с его сингапурской моделью ничего общего.

Потому что главный залог долгосрочного успеха модели Ли Куан Ю, конечно же, не в жестком авторитаризме. А в том, что, как пишет Габуев, «Ли инвестировал в тот единственный актив, который был у его крошечной страны (помимо выгодного географического положения), и как раз тот, которым пренебрегают все постсоветские правители – в людей».

В этом, пожалуй, и заключается основное, фундаментальное отличие между «сингапурским чудом» и многими «постсоветскими причудами». И именно поэтому постсоветские лидеры никогда не найдут в противоречивом и во многом непонятном опыте Ли Куан Ю того, что многие из них так усердно ищут.